Детские дома и интернаты Запорожья

"Интернат" - Януш Корчак

Знаменитый польский педагог, писатель и врач Януш Корчак (1878-1942) без прикрас рассказывает о жизни интерната. С момента написания книги прошло почти сто лет, но она от этого не стала менее актуальной.

Автор: Януш Корчак, 
Опубликовано: 2006-04-20  Просмотров: 31777  
Оставить комментарий


Я желаю написать книгу о городском интернате, где под наблюдением небольшого числа воспитателей, в собственном здании, при немногочисленном техперсонале воспитывется сто человек сирот - мальчиков и девочек школьного возраста.
Эта тема не может похвастать богатой литературой. Обычно встречаются или труды исключительно по гигиене, или страстная критика самого принципа массового воспитания детей.
В роли воспитателя я узнал яркие и мрачные тайны интерната - спальни, умывалки, зала, столовой, двора, уборной. Я знаю детей в будничном домашнем платье, а не в парадной школьной форме.
Эта книга может заинтересовать не только воспитателя тюрьмы-казармы, какой является интернат, но и тюрьмы с одиночками, какими для современных детей являются семьи.
Как в интернате, так и в семье детей истязают; более энергичные пытаются обмануть надзор, вырваться из-под неусыпного контроля - упорно и безнадежно борются за свои права.
Боюсь, читатель захочет мне слепо поверить, тогда эта книга принесет ему вред. Поэтому предупреждаю: путь, который я избрал, стремясь к своей цели, ни самый короткий, ни самый удобный, но для меня самый лучший, раз это мой - собственный - путь. Я нашел его не без труда, не без мук и лишь когда понял, что все прочитанные книги - чужой опыт и чужие мнения - лгали.

Издатели печатают подчас золотые мысли великих людей; насколько было бы полезнее составить собрание ложных высказываний классиков правды и знания. Руссо начинает своего "Эмиля" фразой, которую опровергает вся современная наука о наследственности.
Книга эта должна быть как можно короче, потому что я предназначаю ее в первую очередь моему юному товарищу, который попал в круговорот труднейших педагогических проблем, сложнейших жизненных обстоятельств и, ошеломленный и огорченный, взывает о помощи.
У бедняги нет времени на учебу. Ночью его два раза будили: у ребенка болел зуб, ребенок заплакал - пришлось утешать и лечить. Едва воспитатель уснул, будит второй; этому приснился страшный сон: мертвецы, разбойники... хотели убить, бросили в реку; воспитатель опять успокаивает, убаюкивает...
Человек сонный не может читать на ночь толстых педагогических трудов, у него слипаются глаза, а если он не выспится, то станет раздражаться, выходить из себя и не сможет проводить в жизнь спасительные идеи ученой книги. Я буду краток, чтобы не лишать воспитателя его ночного отдыха.
Днем у него нет времени на учебу. Только он сел за книжку, подходит ребенок с жалобой, что он писал, а его подтолкнули и вышла клякса и теперь он не знает, то ли начать все сначала, то ли оставить так, то ли вырвать страницу. Другой ребенок хромает: в башмаке гвоздь, не может ходить. Третий спрашивает, можно ли взять домино. Четвертый просит ключ от шкафа. Пятый подает носовой платок: "Нашел вот, а чей - не знаю". Шестой дает на хранение четыре гроша, которые получил от тетки. Седьмой прибегает зa платком: "Это мой платок, я его только на минутку положил на окно, а он уже взял!"
Там, в углу, маленький недотепушка играет ножницами - насорит, порежется - кто ему их дол? Посредине комнаты горячий спор, готовый перейти в драку, - надо вмешаться. Тот, у кого вчера болел зуб, носится теперь как угорелый и, того и гляди, опять кого-нибудь подтолкнет или опрокинет чернила, а ночью снова, может быть, у него разболится зуб.
Воспитатель должен очень захотеть, чтобы одолеть хотя бы маленькую книжку.
Но он не очень хочет, потому что не верит.
Любой автор с помощью многочисленных цитат докажет свою ученость. Еще раз повторит то, что общеизвестно. Все те же благочестивые пожелания, согревающая душу ложь, невыполнимые советы: "Воспитатель обязан... обязан... обязан..." А в конечном счете, во всех мелких и важных делах воспитатель вынужден поступать, как знает и как умеет, а главное - как может.
- Это хорошо в теории, - печально утешает себя воспитатель.
И испытывает неприязнь к автору за то, что тот, сидя в тишине, за удобным письменным столом, диктует предписания, не обязанный сам непосредственно соприкасаться с подвижной, крикливой, надоедливой, непослушной оравой, рабом которой становится каждый, кто не хочет быть ее тираном, и из которой то один, то другой так основательно отравляют тебе изо дня в день жизнь, что с трудом скрашивают остальные.
К чему дразнить его миражом глубоких знаний, серьезных задач, высоких идеалов, когда он есть и должен остаться педагогической золушкой и батраком?

Он чувствует, что утрачивает энтузиазм, который возникал в нем самопроизвольно, независимо от чьих-либо приказов. Раньше его тешила мысль, что вот, мол, он организует игру, приготовит детям сюрприз. Он желал внести новую радостную струю в серую однообразную жизнь интерната. А теперь доволен, если отметит у себя "все по-старому". Если никого не рвало, не били стекол и сам он не получил нагоняя, значит, день прошел хорошо.
Он утрачивает энергию: на мелкие проступки смотрит сквозь пальцы, старается меньше замечать, меньше знать - только самое необходимое.
Утрачивает инициативу: раньше, когда он получал конфеты, игрушки, у него сразу уже был план, как их лучше всего использовать. Теперь он быстро раздает лакомства: пускай уж поскорее съедят, а то опять не оберешься ссор, жалоб, претензий. Новая мебель или вещь - значит, опять надо смотреть, следить, как бы не сломали, не попортили. Какие-нибудь цветы на окно, картинка на стену - сколько всего можно сделать, а он не знает, не хочет или не может. И просто уже не замечает.
Теряет веру в себя. Раньше дня не пройдет, чтобы он не подметил что-нибудь новое в детях или в себе. И дети к нему льнули, а теперь сторонятся. Да и любит ли он их еще? Бывает резок, иногда груб.
Может быть, он станет скоро похож на тех воспитателей, для кого хотел быть примером и к кому питал неприязнь за их холодность, пассивность и недобросовестность?
Он в обиде на себя, на окружающих, на детей.
Неделю тому назад он получил письмо: больна сестра. Ребята узнали и отнеслись к его горю с уважением: легли спать тихо. Он был благодарен им.
А назавтра поступил новый воспитанник. Ребята выманили у него все привезенные из дома конфеты, и пенал, и картинки, пригрозив, что если пожалуется, изобьют, а участие в этой грязной истории принимали и те, кого он считал честными.
Ребенок закинет ему ручонки на шею, скажет "люблю" - и попросит новое платье.
Ведь тот же самый ребенок то умиляет тебя необыкновенным тактом, глубиной чувств, то оттолкнет хищным двуличием.
То "я хочу, я должен, я обязан", а то безнадежное "да стоит ли?".
Теоретические посылки и личный каждодневный опыт так смешались, что воспитатель потерял нить и, чем дольше думает, тем меньше понимает.

Он не понимает, что вокруг него происходит.
Старается свести наказы и запреты к самым необходимым, дает детям свободу - недовольные дети требуют еще.
Хочет вникнуть во все их заботы. Подходит к парнишке, который против обыкновения стоит в сторонке, тихий и равнодушный. "Что с тобой? Почему ты такой грустный?" - "Ничего... я не грустный", - отвечает он неохотно. Воспитатель хочет погладить его по голове - мальчик резко отстраняется.
Вот оживленно беседует кучка ребят. Воспитатель подходит - молчание. "О чем говорили?" - "Ни о чем".
Ему кажется, дети его любят. И знает, что над ним смеются. Доверяют ему - и всегда что-нибудь да скроют. Как будто его словам верят, а охотно прислушиваются к сплетням.
Воспитатель не понимает, не знает ребят - чуждых, враждебных. Плохо ему.
А ты лучше порадуйся, о воспитатель! Ты уже отбрасываешь предвзятое сентиментальное представление о детях. Ты уже знаешь, что ты не знаешь. Это не так, как ты думал, значит, как-то по-другому. Сам того не понимая, ты уже на правильном пути. Сбился? Помни, блуждать в огромном лесу жизни - не зазорно. Даже плутая, гляди по сторонам с интересом и увидишь мозаику прекрасных образов. Страдаешь? Истина рождается в муках.
Будь самим собой, ищи собственный путь. Познай себя прежде, чем захочешь познать детей. Прежде чем намечать круг их прав и обязанностей, отдай себе отчет в том, на что ты способен сам. Ты сам тот ребенок, которого должен раньше, чем других, узнать, воспитать, научить.
Одна из грубейших ошибок считать, что педагогика является наукой о ребенке, а не о человеке.
Вспыльчивый ребенок, не помня себя, ударил; взрослый, не помня себя, убил. У простодушного ребенка выманили игрушку; у взрослого - подпись на векселе. Легкомысленный ребенок за десятку, данную ему на тетрадь, купил конфет; взрослый проиграл в карты все свое состояние. Детей нет - есть люди, но с иным масштабом понятий, иным запасом опыта, иными влечениями, иной игрой чувств. Помни, что мы их не знаем.
Не достигшие зрелости!
Спроси старика, он тебя и в сорок лет считает не созревшим. Да что там, целые классы общества не созрели, не вошли в силу. Целые народы нуждаются в опеке, они тоже не достигли зрелости, у них нет пушек!

Будь самим собой и присматривайся к детям тогда, когда они могут быть самими собой. Присматривайся, но не предъявляй требований. Тебе не заставить живого, задорного ребенка стать сосредоточенным и тихим; недоверчивый и угрюмый не сделается общительным и откровенным; самолюбивый и своевольный не станет кротким и покорным.
А ты сам?
Если ты не обладаешь внушительной осанкой и здоровыми легкими, ты напрасно будешь призывать галдящих ребят к порядку. Но у тебя добрая улыбка и терпеливый взгляд. Не говори ничего: может быть, они сами успокоятся? Дети ищут свой путь.
Не требуй от себя, чтобы ты уже сразу был степенным, зрелым воспитателем с психологической бухгалтерией в душе и педагогическим кодексом в голове. У тебя есть чудесный союзник - волшебная молодость, а ты призываешь брюзгу - дряхлый опыт.

Не то, что должен быть, а то, что может быть.
Ты хочешь, чтобы дети тебя любили, а сам - обязанный добросовестно выполнять предписанную работу - должен втискивать их в душные формы современной жизни, современного лицемерия, современного насилия. Дети этого не хотят, они защищаются и должны быть на тебя в обиде.
Ты хочешь, чтобы они были искренни и хорошо воспитаны, тогда как формы светской жизни - лживы и искренность - это дерзость. Знаешь, что думал мальчик, которого ты вчера спрашивал, почему он грустный? Он подумал: "Да отстань ты от меня". Он уже не искренний, не сказал, что думает, а только недовольно отстранился - и даже это тебя задело.
Жаловаться не положено, ябедничать нехорошо - а как же постичь их дела, страдания, грехи?
Не наказывать, не награждать. А должны быть и режим, и сигнал, которого дети слушались бы. По звонку все должны собраться к обеду. Ну, а если опоздают, не придут, не захотят прийти?
Ты должен быть для них образцом, а куда ты денешь свои пороки, недостатки и смешные стороны? Попробуешь скрыть. Наверное, тебе это удастся: ведь чем старательней ты будешь скрывать, тем старательней дети станут притворяться, что не видят, не знают, и потешаться над тобой, только самым тихим шепотом.
Трудно тебе, даже очень трудно - согласен! Но трудности есть у каждого, а вот разрешать их можно по-разному. Ответ будет лишь относительно точен. Ведь жизнь не задачник по арифметике, где ответ всегда один, а способов решения самое большее два.
Обеспечить детям свободу гармонического развития всех духовных сил, высвободить всю полноту скрытых возможностей, воспитать в уважении к добру, к красоте, к свободе... Наивный, попробуй! Общество тебе дало маленького дикаря, чтобы ты его обтесал, выдрессировал, сделал удобоваримым, и ждет. Ждут государство, церковь, будущий работодатель. Требуют, ждут, следят. Государство требует официального патриотизма, церковь - догматической веры, работодатель - честности, а все они - посредственности и смирения. Слишком сильного сломает, тихого затрет, двуличного порой подкупит, бедному всегда отрежет дорогу - кто? Да никто - жизнь!
Ты полагаешь, ребенок - это пустяки, сирота-птенец, выпавший из гнезда, умри он и никто не заметит, порастет могилка травой? Попробуй, испытай, и ты убедишься, что это не так, и заплачешь. Прочти историю приюта Прево в свободной республиканской Франции.
Ребенок имеет право желать, домогаться, требовать, имеет право расти и созревать, а достигнув зрелости, приносить плоды. А цель воспитания: не шуметь, не рвать башмаки, слушаться и выполнять приказания, не критиковать, а верить, что все они ему во благо.
Нет, заповедь: люби ближнего своего - это гармония, простор, свобода. Глянь вокруг - улыбнись!

Новый воспитанник.
Ты его остриг, обрезал ему ногти, вымыл, переодел, и вот он уже похож на всех.
Он уже даже умеет кланяться, не говорит "я хочу", а "пожалуйста", знает, что, когда входит кто-нибудь чужой, надо поздороваться. Он уже на школьном вечере прочитает стишок, вытрет грязные ноги; не плюнет на пол, пользуется носовым платком.
Не обольщайся, что ты вычеркнул из его памяти тяжелые воспоминания, дурные влияния, горький опыт. Эти чистые и чисто одетые дети долго еще останутся душевно смятыми, облинявшими, больными; есть нечистые раны, которые приходится терпеливо лечить месяцами, да и то еще остаются рубцы, всегда готовые опять загноиться.
Интернат для сирот - это клиника, где встречаются всякие недомогания души и тела при слабой сопротивляемости организма, где отягощенная наследственность мешает, задерживает выздоровление. И если интернат не будет моральным курортом, есть угроза, что он станет очагом заразы.
Ты запер двери интерната на все запоры, но тебе не сделать так, чтобы не просачивался вредный уличный шепот, чтобы не врывались непрофильтрованные свирепые голоса, которых не заглушить моральному песнопению. Воспитатель может опустить глаза и притвориться, что не знает, но тем пагубнее будут знать дети.

Ты говоришь: я иду на компромиссы, принимаю тот детский материал, который дает жизнь, и склоняю голову перед неизбежными условиями работы, хотя они и очень тяжелы, но требую свободы в деталях, и помощи, и облегчений в самой технике работы.
Наивный, ты ничего не можешь требовать.
Начальник поставит тебе в упрек, что на полу валяются бумажки, что маленький увалень набил себе шишку, что фартучки недостаточно чистые, а постели недостаточно гладко застланы.
Ты хочешь удалить ребенка из интерната, считая это необходимым для блага остальных. Тебя просят не исключать: а может, исправится?
В комнатах холодно, у большинства твоих анемичных детей поморожены пальцы. Уголь, тепло дороги, но ведь холод заставляет детей свертываться и физически и духовно. "Нет, надо детей закалять".
Ты удивляешься, что из двух яиц выходит неполная ложка яичницы. Ты слышишь грубый ответ, что это не твое дело.
Твой товарищ по работе, наверное, знал, где ключ от шкафа, может быть, сам спрятал и нарочно заставил искать. По вечерам он уходит, оставляя спальню без присмотра, но "не позволит лезть не в свое дело" - в его спальню, к его ребятам.
Деспотический каприз и неосведомленность начальства, нечестность администрации, недоброжелательность и недобросовестность товарища по работе. Добавь: грубость техперсонала, скандал с прачкой из-за утерянной якобы тобой простыни, с кухаркой из-за подгоревшего молока, со сторожем из-за натоптанной лестницы.
Если воспитателю удается найти более приличные условия работы, его счастье. Если же именно такие, пусть не удивляется и не возмущается, а трезво рассчитает свои силы и энергию на более длительный срок, чем несколько первых месяцев.

Интернат с высоты птичьего полета.
Гомон, движение, юность, веселье.
Этакое славненькое государство наивных маленьких человечков.
Сколько детей, а так чисто.
Гармония форменной одежды, ритм хорового пения.
Сигнал - и все умолкают. Молитва - ребята садятся за стол. Ни драк, ни ссор.
Мелькнет славная мордашка, блеснут веселые , глазки. Этакая бедненькая крохотулька.
Воспитатель добрый, спокойный. Кто-то подбежал с вопросом - ответил. Шутливо погрозил кому-то пальцем - тот понял и послушался. Кучка самых преданных окружает вас тесным кольцом.
- Вам тут хорошо?
- Хорошо.
- Вы любите своего воспитателя? Кокетливо потупившись, улыбаются.
- Некрасиво не отвечать, когда вас спрашивают. Любите? !
- Любим.
Приятный труд, благородная задача. Малые заботы, незначительные потребности - детский мирок;
- Нате пряники, это вам.
Ребята вежливо поблагодарили. Ни один не протянул руки первым.
Случайный гость, взгляни лучше на тех ребят, что стоят в стороне.
Где-то в темном углу один хмурый такой, палец обвязан тряпочкой. Двое постарше о чем-то шепчутся с иронической улыбкой, внимательно провожая вас взглядом. Несколько ребят заняты и даже не замечают, что пришел кто-то посторонний. Кто-то делает вид, что читает, чтобы к нему не обратились с трафаретным вопросом. Кто-то, пользуясь тем, что воспитатель занят, потихоньку удирает, чтобы безнаказанно нахулиганить.
Есть такой, который с нетерпением ждет, когда ты уйдешь, так как хочет что-то спросить у воспитателя. Другой нарочно подходит, чтобы его видели. Еще один притаился, желая подойти последним и побыть с вами наедине; он знает, тогда воспитатель скажет: "Это наш певец, это наша маленькая хозяйка, это жертва трагического случая". Под одинаковой одеждой бьется сто разных сердец, и каждое - особая трудность, особый характер работы, особые хлопоты и опасения.
Сто детей - сто людей, которые не когда-то там, не еще... не завтра, а уже... сейчас... люди. Не мирок, а мир, не малых, а великих, не "невинных", а глубоко человеческих ценностей, достоинств, свойств, стремлений, желаний.
Вместо того чтобы спрашивать, любят ли, спроси лучше, чем это достигается, что они слушаются, что в интернате мир, программа, порядок.
- Нет наказаний...
- Ложь.

Каковы твои обязанности? - Быть бдительным.
Если хочешь быть надзирателем, можешь ничего не делать. Но если ты воспитатель, у тебя шестнадцатичасовой рабочий день без перерывов и без праздников, день, состоящий из работы, которую нельзя ни точно определить, ни заметить, ни проконтролировать - и из слов, мыслей, чувств, имя которым - легион. Внешний порядок, кажущаяся воспитанность, дрессировка напоказ требуют только твердой руки и многочисленных запретов. И дети всегда мученики страха за их мнимое благополучие; страх этот источник тягчайших несправедливостей.
Воспитатель так же, как и надзиратель, хорошо знает, что, если ударить по глазу, ребенок может ослепнуть, что ему постоянно угрожает перелом руки или вывих ноги, но помнит и многочисленные случаи, когда ребенок едва не лишился глаза, чуть не выпал из окна, сильно ушиб, а мог сломать ногу, что действительные несчастья относительно редки, а главное, застраховать от них невозможно.
Чем ниже духовный уровень воспитателя, бесцветнее его моральный облик, больше забот о своем покое и удобствах, тем больше он издает приказов и запретов, диктуемых якобы заботой о благе детей.
Воспитатель, который не хочет неприятных сюрпризов и не желает нести ответственность за то, что может случиться, - тиран.

Тираном станет и воспитатель, неумело заботящийся о нравственности детей.
Болезненная подозрительность может зайти так далеко, что уже не детей разного пола и не любых двоих уединившихся ребят, а собственные руки ребенка мы будем считать врагами.
Когда-то, где-то, кто-то безымянный продиктовал запрет: не держать руки под одеялом.
"А раз мне холодно, а раз мне страшно, а раз я не могу заснуть?"
Если в комнате тепло, ребенок не только руки, он весь раскроется. И если он сонный, он через пять минут спит. И сколько еще подобных бессмысленных подозрений, основанных на незнании ребенка!
Раз я заметил, как несколько старших мальчиков, таинственно пошептавшись, повели малышей в уборную. Малыши возвращались в сильном смущении. Мне стоило больших усилий усидеть на месте и продолжать писать. А забава была невинная. Один из ребят (он работал у фотографа) накрыл фартуком коробку из-под сигар; желающих сниматься он устанавливал у стенки, под краном, и, когда малыши с приятным выражением лица ждали, что их сейчас снимут, им по счету "три" пускали на голову струю холодной воды.
Превосходный урок разумной осторожности для малышей! Облитые водой, они уже не пойдут в уборную по первому таинственному приглашению.
Воспитатель, слишком односторонне следящий за нравственностью детей! Боюсь, у тебя самого не все благополучно.

Теоретик делит детей на категории согласно темпераментам, типам интеллекта и склонностям; практик знает прежде всего детей "удобных" и "неудобных": обычных, с которыми не приходится возиться, и исключительных, на которых идет уйма времени.
"Неудобные" дети: самый младший, ниже обычного возраста; самый старший, критически настроенный и своенравный; вялый, несобранный и хилый; и горячий, настырный.
Ребенок, который перерос интернатскую дисциплину, которому она в тягость, которого унижает режим спальни, столовой, молитвы, игры, прогулки.
Ребенок, у которого из уха течет гной, вскочил чирий, сошел ноготь, слезятся глаза, болит голова, жар, кашель.
Ребенок, который медленно одевается, умывается, причесывается, ест. Последним стелет постель, последним вешает полотенце, тарелку его и стакан всегда приходится дожидаться, задерживает уборку: спальни и со стола и отправку посуды на кухню.
Ребенок, который поминутно обращается к тебе с вопросами, жалуется, требует, плачет, просит, который не любит общества других детей и назойливо тянется к тебе, вечно чего-нибудь не знает, что-нибудь да просит, в чем-либо нуждается, хочет сказать что-то важное.
Ребенок, который грубо ответил, обидел кого-нибудь из техперсонала, поссорился, подрался, бросался камнями, нарочно что-то сломал или порвал, отвечает на все "не хочу".
Ребенок впечатлительный и капризный, которому больно от пустяшного замечания, хмурого взгляда, для которого холодное безразличие - наказание.
Симпатичный шалунишка, который заткнет тебе камешками умывальник, покатается на дверях, открутит кран, закроет вьюшку, отвинтит звонок, запачкает стену синим карандашом, исцарапает гвоздем подоконники, вырежет на столе буквы. Убийственно изобретательный и неутомимый.
Вот похитители твоего времени, тираны твоего терпения, ферменты твоей совести. Ты борешься с ними, а знаешь, что это не их вина.
В шесть часов утра дети встают. Тебе нужно только сказать: "Дети, вставать", - ничего больше.
На самом же деле, если ты велишь сотне ребят встать, восемьдесят "удобных" встанут, оденутся, умоются и будут готовы к новому сигналу "завтракать". Восьмерым же ты должен повторить это дважды, пятерым - трижды. На троих тебе придется прикрикнуть. Двоих разбудить. У одного болит голова: хворает или, может быть, притворяется?
Девяносто ребят одеваются сами, двоим же ты должен помочь, а то не успеют. У одного потерялась подвязка, у второго отморожен палец и башмак не надевается. Еще у одного на шнурке сделался узелок. Кто-то кому-то мешает стелить постель. Кто-то не дает мыло, еще кто-то толкается, или брызгается, умываясь, или перепутал полотенца, или льет на пол. Одел правый башмак на левую ногу, не может - оборвалась пуговица - застегнуть фартук; кто-то, видно, взял блузу - минуту назад была! Кто-то плачет: "Это мой тазик, я всегда в нем умываюсь", - но ведь тот сегодня первый пришел.
Восемьдесят ребят ты напитал пятью минутами своего времени, десять ребят поглотили у тебя по минуте, а с двумя ты провозился почти полчаса.
То же самое будет и завтра, только не этот, а тот потеряет, заболеет, плохо постелет постель.
То же самое будет и через месяц, и через год, и через пять лет.

Ты должен был только сказать: "Ребята, вставать!" - и все. А ведь ты не успел бы.
Не успел бы, не найди один из "удобных" ребят пропавшую подвязку или блузу, не принеси другой ребенку с отмороженным пальцем запасных башмаков, не развяжи узелка третий.
Ведь за подвязкой надо было лезть под кровать, башмаки принести из дальней комнаты, а над узлом изрядно попотел твой заместитель, орудуя сначала ногтями, потом зубами, потом найденным вчера гвоздем и, наконец, одолженным с этой целью вязальным крючком.
Ты не можешь не заметить, что один ребенок чаще теряет, а другой чаще находит, один делает узлы, а другой развязывает. Один часто болеет, а другой всегда здоров. Один требует помощи, а другой сам тебе помогает. Предположим, ты не испытываешь нерасположения к первым и благодарности ко вторым.
Но вот сегодня с трудом встает тот, который вчера долго разговаривал, лежа в постели. Младший стелет постель лучше, чем старший. Тот, у кого болит горло, пьет воду из-под крана, хотя ты и предупредил, что вода холодная, а он потный. Сам подумай, что ты тогда скажешь, хотя ты и знаешь, и понимаешь, и со всем миришься и прощаешь.
Чем больше этих "неудобных", тем больше из твоих шестнадцати рабочих часов уйдет на возню, беготню, воркотню и тем меньше останется времени на "высокое", "чистое" (читай раздел "Воспитатель обязан").
И меньше времени и меньше сил...

Помощь, которую дети оказывают воспитателю, может быть совершенно бескорыстной. Ребенок помогает, раз ему хочется, помогает, раз сегодня хочется, а за завтра он не отвечает.
Но такой капризный, самолюбивый и честный помощник возьмется не за каждую работу. Он легко остынет, повстречайся неожиданная трудность; обидится, вырази воспитатель неудовольствие; сомневается, спрашивает, нуждается в проверке и в указаниях. Сам он навязывать тебе свою помощь не будет; его надо найти, поощрить, ободрить; попроси - сделает это охотно, прикажи - не захочет. Полагаться на него нельзя, он может подвести, когда более всего нужен.
Надзиратель легко найдет среди ребят помощника другого типа. Ловкий, энергичный, наглый, двуличный и корыстный, он сам навяжет свою помощь; прогони его - он вернется, нужен - вырастет как из-под земли, по глазам увидит, чего ты хочешь, выполнит любое поручение, возьмется за все.
Если выполнит плохо - вывернется, наврет. Отчитай его - прикинется тише воды, ниже травы. Такой всегда рапортует: "Все в порядке".
Если недобросовестный, неспособный или просто вымотавшийся воспитатель, не входя в малые ребячьи дела и заботы, передоверит такому дежурному свою власть, тот его выручит, легко заменит. И из ребенка, который отыщет, позовет, принесет, уберет, присмотрит, напомнит, знает, слышал, скажет, он всегда превратится в настоящего заместителя. Это не невинная школьная подлиза, это грозный фельдфебель интерната-казармы.

Дежурному легче справиться с ребятами, чем взрослому. Надзиратель и ударит, так не изо всей силы, пригрозит сдержанно, накажет, так за провинность. А надзиратель из ребят ударит не по мягкому месту, а по голове или в живот, ведь это больнее, пригрозит не наказанием, а с виду наивным: "Погоди, вот зарежу тебя ночью складным ножом"; хладнокровнейшим образом обвинит невинного и заставит признаться в несовершенном преступлении: "Скажешь, что съел, взял, сломал", - и малыш, трепеща, повторяет: "Это я сломал, это я украл".
Основная масса детей боится его больше, чем воспитателя, ведь дежурный все знает, он с ними все время вместе. Непослушные дети ненавидят, редко мстят, чаще подкупают.
Теперь у маленького тирана завелись уже помощники, заместители. Он уже ничего не делает сам, только командует, доносит на противников и отвечает за все перед начальством.
Нужно хорошо различать: это не фаворит, не любимчик, это настоящий помощник, доверенный слуга - наушник. Он заботится об удобствах хозяина, хозяин его терпит и, хотя и знает, что он врет, обманывает и наживается на нем, не может без него обойтись - а впрочем, ждет местечка получше.

Таинственные угрозы исподтишка заменяют явные и шумные запрещенные драки:
"Погоди вот, я скажу воспитателю. Погоди, уж и задам же я тебе ночью" - вот магические заклятия, которыми ловкий и двуличный заставит молчать, поддаться, смириться младшего, глупенького, более слабого и честного.
Уборная и спальня - вот два места, где свободно обмениваются тайнами и где концентрируется конспиративная жизнь интерната. Воспитатели ошибаются, полагая, что спальня и уборная требуют лишь односторонней бдительности.
Я знаю случай, когда мальчик подполз ночью к кровати врага и щипал его, драл за уши, таскал за волосы, предупреждая: "Тише! Крикнешь, разбудишь воспитателя и тебя исключат".
Я знаю случай, когда мальчику нарочно наливали ночью в постель воды, чтобы надзиратель подложил позорную клеенку.
Я знаю случай, когда дежурный коротко, до самого мяса обстригал ногти нелюбимым товарищам. Другой дежурный нарочно приготовил холодную ванну мальчику, с которым был в ссоре.
В интернате может укорениться террор злых сил, отравляя атмосферу, ширя моральные эпидемии, калеча и опустошая. В этой атмосфере лжи, принуждения, укрывательств, гнета, насилия, тайных расправ, ложных доносов, страха и молчания - в атмосфере, насыщенной миазмами морального гниения, вспыхивают эпидемии онанизма и уголовных преступлений.
Воспитатель, попав в подобную клоаку, бежит прочь, а если не может убежать, обо всем утаивает.

Дети быстро подметят, что надзиратель скрывает от начальства и что те ребята, кого похвалили, пользуются у него симпатией, а те, из-за кого пришлось выслушать замечание, ему антипатичны.
Между надзирателем и детьми заключается немое соглашение: будем делать вид, что все превосходно, а случись "что-нибудь такое" - скроем.
И до главного руководителя в его укромной канцелярии уже доходит немногое, за стены же учреждения не выходит ничего. Дети совершают ряд недозволенных, заслуживающих наказания поступков, а он по недомыслию или по преступной небрежности все покрывает.
Может, поэтому-то интернатские дети такие неразговорчивые и отвечают охотно лишь на самые банальные вопросы: "Тебе хорошо здесь? А ты послушный?" - и молчат, когда могут "засыпаться". Может, поэтому-то на интернате лежит печать каких-то дурных тайн, и разговор с ребенком, который то и дело переглядывается с воспитателем, стесняет и неприятен?
В третьей части этой книги я расскажу, как при организации Дома сирот мы обеспечили себе детскую помощь, не опасаясь каких-либо дурных последствий, потому что ввели гласность.

Будни с их хлопотами и возней имеют своих "удобных" и "неудобных" детей; дни торжественных ярмарок, дни показов - своих.
Для воспитателя, который ведет уроки пения, таким "удобным" будет ребенок с самым звонким голосом; для воспитателя, преподавателя гимнастики, самый ловкий гимнаст. Первый думает о показательном хоре, второй о публичном состязании.
Дети, способные, воспитанные, смелые, принимают гостей во время парадного визита, выставляя в выгодном свете учреждение, хорошо свидетельствуя о воспитателе. Миловидный ребенок преподнесет букет достойной особе.
Разве воспитатель может не быть им за это благодарным? Но что из того, что ребенок спел, сыграл на скрипке, ловко провел свою роль в комической пьеске? Это не его заслуга. И, полный укоров совести, честный воспитатель старается подавить приятное волнение.
Правильно ли это? И может ли притворное равнодушие обмануть ребенка, а если обманет, то не обидит ли? Для ребенка это важный, торжественный, памятный день; немного ошеломленный, а больше всего испуганный присутствием многочисленных сановников и вообще посторонних, ребенок подбежит к тому, кто ему близок, потому что ценит прежде всего его похвалу, ждет ее, имеет на то право...
Не позволяй им зазнаваться, но отличить их ты должен...
А что тогда будет с положением о безусловном равенстве всех детей? Но это положение - ложь.

У воспитателя-практика всегда есть дети, которые вызывают в нем приятное чувство, вознаграждая за потраченный труд, - дети воскресных дней; его души, - он любит их независимо от подлинной их цены и пользы, которую они приносят.
Славные, потому что миловидные; славные, потому что ясноглазые, веселые, подвижные, улыбающиеся; славные, потому что тихие, серьезные, сосредоточенные, хмурые; славные, потому что маленькие, беспомощные, отвлекающиеся; славные, потому что критически настроенные, смелые, склонные к бунту.
В зависимости от духовного облика и идеалов воспитателя разным воспитателям близки и дороги разные дети.
Один импонирует своей энергией, другой трогает добродушием, третий будит воспоминания о твоем собственном детстве, четвертый вызывает искреннее беспокойство за его судьбу, в пятом боишься его порыва ввысь, в шестом - пугливой покорности.
А среди всех этих многочисленных славных ребят ты любишь одного как самое близкое существо, кому желаешь всего самого лучшего, чьи слезы причиняют самую сильную боль, чьего расположения стремишься добиться и кем не хотел бы быть забытым.
Как это случилось, когда? Ты не знаешь. Чувство пришло внезапно, без всякого повода, неожиданно, как любовь.
Не скрывай: тебя выдадут улыбка, голос, взгляд.
А остальные дети? Не бойся, они не обидятся: и у них есть любимцы.

Молодые и чувствительные воспитатели склонны любить этого самого тихого и запуганного, с печальными глазами и с тоской на душе. К этим забытым в тени и обращают они свое горячее чувство, хотят завоевать их доверие, ждут признаний: что чувствует, о чем думает этот ангел с утомленно опущенными крыльями?
Все ребята удивляются: "За что его любить, ведь он такой глупый?" И ребята, которые раньше обходили твоего любимца, считая круглым нулем, или, самое большее, толкали, если стоял у них на дороге, теперь сознательно, планомерно его преследуют. Ребята ревнуют, потому что выбор сделан неудачно.
Воспитатель вступает в неравную борьбу за любимца - и проигрывает. Поняв ошибку, воспитатель старается его полегоньку, незаметно от себя отстранить. Тот понял и отошел, печально глядя, как бы с упреком, своими влажными глазами. Воспитатель страдает и сердится и на себя, и на ребят.
Поэт, если бы ты знал, что в больших, осененных длинными ресницами глазах этого поэтичного ребенка скрыта одна только тайна - тайна наследственного туберкулеза, - ты, может быть, вместо признаний скорее ожидал бы приступов кашля и не целовал бы его, а поил рыбьим жиром с гваяколом. Ты избавил бы и его, и себя, и остальных ребят от многих тяжелых минут.

Бывает, что ты полюбил ребенка без взаимности. Ему хочется играть в мяч, в войну, бегать наперегонки, а тебе хочется погладить, прижать к себе, приласкать. Это его сердит, раздражает, унижает, и он или отодвигается, или обвивает ручонками шею и просит новое платье. В этом виноват ты, а не он.
Бывает, что несколько человек из персонала добиваются расположения одного и того же ребенка; тогда маленький фаворит искусно лавирует, стараясь никого не обидеть. Ведь ты позволяешь ему позже ложиться спать, экономка сменит рваные чулки, а кухарка угостит яблоками или изюмом.
Бывает, что чувственный или уже развращенный ребенок находит в ласке удовольствие. Он любит погладить твою руку, она такая мягкая! Скажет, что твои волосы приятно пахнут, поцелует в ухо, или в шею, или по очереди каждый любимый пальчик. Смотри правде в глаза: это сладострастная ласка.
В ребенке заложены эротические чувства. Все живое должно расти и размножаться: этот закон природы охватывает людей, животных и растения. Половое чувство не появляется вдруг и из ничего; оно еще дремлет, но его тихое дыхание уже слышно. У детей есть явно или скрыто чувственные движения, объятия, поцелуи, игры.
Но воспитателю нет надобности воздевать очи к небу, разводить в недоумении руками, открещиваться с возмущением.
Сообщи жизни ребенка размах, чтобы он не скучал, позволь ему бегать и шуметь и спать сколько хочет, и половое чувство пустит ростки спокойно, не марая и не принося вреда.

Пытливое око науки обнаружило сексуальное начало и в родительском чувстве. От него не свободны ни мать, кормящая грудью младенца, ни отец, прижавший к губам холодную руку умершего ребенка.
Потрепать по щечке, погладить по головке, подоткнуть одеяльце, даже помолиться за счастье своего дитяти, когда оно спокойно спит в колыбели, - все это нормальное проявление здорового эротического чувства, а бросать ребенка на прислугу и находить высочайшее удовольствие в пустой болтовне в кафе - его извращение.
Для извращенной, притупленной чувственности эти ощущения слишком слабы и уже неуловимы. Здесь мать должна осыпать поцелуями ножки, спинку и животик ребенка, чтобы испытать чувство, которое здоровая мать получает от легкого прикосновения. Простой честной чувственности мало, нужно сладострастие.
Ты удивляешься и, может быть, не хочешь мне верить? А может, я сказал то, что ты уже сам предчувствовал, подозревал, но с гневом отвергал?
Ибо ты не знаешь, что инстинкт размножения я его разнородных проявлениях колеблется от возвышенных творческих порывов до низменнейшего преступления.
Ты обязан дать себе отчет в чувстве, которое испытываешь к детям, и следить за ним, ибо дети могут растлить и тебя, своего воспитателя, и воспитанника.
За четырьмя стенами дома, школы, интерната скрыты мрачные тайны. Иногда их на миг осветит молния уголовного скандала. И опять тьма.
Указанное насилие над детскими душами, которое допускается современным воспитанием, рабство, тайна и безапелляционная власть неизбежно таят в себе и произвол, и преступления.

"Воспитатель - апостол... Будущее народа... Счастье будущих поколений..."
Но где в этом моя собственная жизнь, мое собственное будущее, мое собственное счастье, мое собственное сердце?
Я раздаю мысли, советы, предостережения, чувства, раздаю щедро. Когда поминутно подходит все новый и новый ребенок с новым и новым требованием, просьбой или вопросом, отнимая время, мысль, чувство, ты иногда с болью видишь, что ты, солнце этой толпы, сам остываешь и, светя им, теряешь за лучом луч.
Все детям, а что же мне?
Дети набираются знаний, опыта, моральных; принципов; они обогащаются - я теряю. Как же мне дальше распоряжаться запасом душевных сил, чтобы не оказаться банкротом?
Допустим, у воспитателя нет молодости, предъявляющей свои права, семьи, сковавшей по рукам и ногам, одолевающих материальных забот, замучивших физических недомоганий. Отдав себя целиком святому делу воспитания, воспитатель не должен отказываться от чувств.
Как уберечь их от крушения?
Когда он возвращается в дом, который должен быть его домом, и не может сердечно приветствовать всех, разве не вправе он улыбнуться одному? Когда он покидает вечером спальню и не может нежно попрощаться со всеми, разве не вправе он одного или двоих выделить отдельным: "Спи, сынок, спи, баловник"! Или, распекая за мелкие провинности и произнося суровые слова, прощать взглядом?
Если даже он ошибается и выбрал не самого стоящего, ну что из этого? Приятное чувство от общения с ним покроет ряд неприятных; полученной от любимого улыбкой воспитатель одарит многих.
Быть может, и есть воспитатели, которым все дети одинаково безразличны или ненавистны, но таких, которым все до одного были бы одинаково милы и дороги, нет.

Предположим, что существует абсолютное равенство. Нет ни "удобных", ни "неудобных", ни милых, ни немилых. Для всех одинаковые куски хлеба и порции супа, одинаковое количество сна и бодрствования, одинаковые строгости и поблажки и абсолютное тождество одежды, порций, режима, чувств. Несмотря на явную абсурдность, допустим, что так и должно быть. Никаких привилегий, никаких исключений, никаких отличий - все это портит.
И даже тогда воспитатель имеет право ошибаться, отвечая за последствия совершаемых им ошибок.
Письма Песталоцци о его пребывании в Станце - это прекраснейшее из произведений воспитателя-практика.
"...Один из самых больших моих любимцев злоупотребил моей верной любовью и несправедливое стал угрожать другому ребенку; это возмутило меня, и я сурово дал ему почувствовать свое негодование".
О, диво: у великого Песталоцци были любимчики, Песталоцци гневался!
Ошибся, чересчур доверившись или захвалив, и в первую очередь был наказан сам: обманулся! Я
Подчас просто недоумеваешь, как быстро, как жестоко приходится воспитателю расплачиваться за совершенные им ошибки. Пускай он их тщательно исправляет.
К сожалению, иногда в самых важных вопросах это ему не под силу.

Не шуметь!
Ребята дают разрядку только части энергии, скопившейся у них в горле, в легких, в душе; только части крика, который живет в их мускулах. Послушные дети подавляют крик до предела возможного.
"Тише!" - вот девиз класса.
Нельзя шуметь за обедом.
Не шуметь в спальне!
Ребята шумят трогательно тихо, бегают до слез осторожно, чтобы не сдвинуть стол, обходят друг друга, уступают, только не было бы ссоры, только бы чего-нибудь не вышло, а то опять услышат ненавистное: "Только без шума".
Нельзя кричать и во дворе - беспокоят соседей.
А единственная их вина - это то, что в городе каждый метр земли стоит дорого.
"Вы не в лесу". Циничное замечание, грубое издевательство над ребенком, что он не может быт там, где ему следует быть.
Разрешите им рассыпаться по лужайке, и не будет никакого крика, лишь милое щебетание человечьих пташек.
Если не все, то по крайней мере значительное большинство ребят любит двигаться и шуметь. От свободы двигаться и кричать зависит их физическое и моральное здоровье. А ты, зная это, должен одергивать:
- Сидите спокойно и тихо.

Ты всегда делаешь ошибку: борешься со справедливым упорством ребенка:
- Я не хочу!
Не хочу ложиться спать, хотя часы пробили, ведь ароматный вечер улыбается мне кусочком звездного неба. Не хочу идти в школу, ведь ночью выпал первый снег и так весело на свете. Не хочу вставать, ведь холодно, грустно. Лучше не пообедать, а доиграть партию в лапту. Не буду просить прощения у учительницы, она наказала несправедливо. Не хочу готовить уроки, я читаю Робинзона. Не надену коротких штанов, засмеют.
Нет, ты это сделаешь.
Бывает, отдаешь приказ сердито, но без внутреннего убеждения, так как тебе самому приказали, а не исполнить нельзя.
Значит, слушайся уже не только меня, который взвешивает каждое распоряжение, прежде чем отдать, но и этих многочисленных безымянных, чьи законы жестоки и несправедливы.
Учись у них, уважай их, верь!
- Не хочу! - это крик ребячьей души, а ты должен его подавить, ведь современный человек живет в обществе, а не в лесу.
Нет, ты это сделаешь.
Сделаешь, а то будет хаос.
Чем незаметней ты сломаешь сопротивление, тем лучше, а чем скорей и основательней, тем безболезненней обеспечишь дисциплину и достигнешь необходимого минимума порядка. И горе тебе, если слишком мягкий, ты этого не сумеешь сделать.
В обстановке дезорганизации и расхлябанности могут нормально развиваться только немногие, исключительные дети, из десятков же не будет толка.

Есть ошибки, которые ты будешь совершать всегда, потому что ты человек, а не машина.
Грустный, усталый, больной, ты с горечью замечаешь в ребенке черту характера, которая делает взрослых плохими и вредными: лживость, холодный расчет, пошлое чванство, дрянненькую хитрость, хищную жадность; не поступишь ли ты опрометчиво?
У меня не сходится счет. Поминутно кто-нибудь да входит, хотя вход в канцелярию детям в какой- то мере воспрещен. Последним входит мальчуган, неся мне в подарок букетик; букет я выбрасываю в открытое окно, а его самого вывожу за ухо за дверь.
К чему множить примеры неразумных и грубых поступков?
Но ребенок простит. Обидится, рассердится, а подумает и очень часто доверчиво припишет вину себе. Несколько наиболее впечатлительных ребят будут тебя избегать, когда ты злишься или занят. Но и они простят, если знают, что, в общем, им желают добра.
Это не какая-нибудь сверхъестественная интуиция, когда ребенок знает, кто его любит, а бдительность зависимого существа, которое обязано тебя изучить, раз в твоих руках его благополучие. Так раб-чиновник до тех пор приглядывается и мучительно думает о своем шефе, пока не изучит все его
привычки, вкусы, настроения - движения губ, жесты, блеск глаз. И знает, когда попросить отпуск или повысить жалованье, порой целые недели терпеливо выжидая подходящей минуты. Дайте им независимость, и они утратят эту наблюдательность.
Ребенок простит и бестактность, и несправедливость, но не привяжется к воспитателю-педанту или сухому деспоту. А всякую фальшь гадливо отбросит или поднимет на смех.

Воспитателю не избежать ошибок, вытекающих из порочного навыка к избитым выражениям и общепринятым поступкам и из обычного отношения к детям как к существам низшим, не отвечающим за себя, забавным своей наивной неопытностью.
Если станешь относиться к их заботам, желаниям, вопросам презрительно, шутливо или покровительственно, ты всегда кого-нибудь больно заденешь.
Ребенок имеет право требовать уважения к своему горю, хотя бы он потерял камешек, желанию, хотя бы хотел пройтись без пальто по морозцу, к нелепому на вид вопросу. Ты безучастен к его потере, коротким "нельзя" отклоняешь просьбу, двумя словами "вот дурачок" пресекаешь сомнения.
А знаешь, почему мальчуган хотел надеть в жаркий день пелерину? На коленке, на чулке у него безобразная заплатка, а в саду будет девочка, которую он любит.
У тебя нет времени, ты не можешь все время следить, вдумываться, искать скрытые мотивы явно нелепого желания, проникать в неисследованные тайники детской логики, фантазии, искания истины - приспособляться к стремлениям и вкусам ребенка.
Ты будешь делать эти ошибки, потому что не ошибается только тот, кто ничего не делает.
Я вспыльчив. Олимпийское спокойствие и философское равновесие духа не мой удел. Плохо. Ну что же, коли иначе я не могу.
Когда меня как какого-нибудь эконома отругает хозяйка-жизнь, я злюсь, что раб-ребенок не понимает, с каким трудом я добываю для него цепи длиннее на одно звено, на грамм легче. Я вижу сопротивление там, где мне нельзя уступить, и говорю, как чиновник: "Ты должен", а как естествоиспытатель: "Тебе не сделать". То я - батрак - злюсь, что скот лезет в потраву, то я - человек - радуюсь, что дети живут. Попеременно я то тюремщик - слежу за предписанным циркулярами порядком, - то равный среди равных, раб среди сотоварищей-рабов, бунтую против деспота-закона. Когда я врезаюсь лбом в проблему и бессилен когда я слышу о грозных событиях и не могу отвратить, я - сам страх, само предвидение - глядя на их доверчивость и беззаботность, испытываю гневную скорбь и беспредельную нежность. Хороший воспитатель от плохого отличается" только количеством сделанных ошибок и причиненного детям вреда.
Есть ошибки, которые хороший воспитатель делает только раз и, критически оценив, больше не повторяет, долго помня свою ошибку. Если хороший воспитатель от усталости поступит бестактно или несправедливо, он приложит все усилия, чтобы как-то механизировать мелкие надоедливые обязанности, ведь он знает, что все неладное от нехватки у него времени. Плохой воспитатель свои ошибки сваливает на детей.
Хороший воспитатель знает, что стоит подумать и над пустяшным эпизодом, за ним может стоять целая проблема - не пренебрегает ничем.
Хороший воспитатель знает, что он делает по требованию торжествующих властей, господствующей церкви, в силу укоренившейся традиции, при- пятого обычая, под железным диктатом существующих условий. И он знает, что диктат этот имеет в виду добро детей лишь постольку, поскольку учит гнуть спины, подчиняться, рассчитывать, приучает к будущим компромиссам.
Плохой воспитатель полагает, что дети и в самом деле должны не шуметь и не пачкать платье, а добросовестно зубрить грамматические правила.
Умный воспитатель не куксится, когда он не понимает детей, а размышляет, ищет, спрашивает их самих. И они его научат не задевать их слишком чувствительно- было б желание научиться!

"У меня наказаний нет", - говорит воспитатель, иногда и не подозревая, что не только есть, но и очень суровые.
Нет темного карцера, но есть изоляция и лишение свободы. Поставит в угол, посадит за отдельный стол, не позволит съездить домой. Отберет мячик, Я магнит, картинку, пузырек из-под одеколона - значит, есть и конфискация собственности. Запретит ложиться спать вместе со старшими, не позволит на праздник надеть новое платье - значит, и лишение особых прав и льгот. Наконец, разве это но наказание, если воспитатель холоден, недружелюбен, недоволен?
Ты применяешь наказания, ты только смягчил или изменил их форму. Дети боятся, будь это большое, маленькое или только символическое наказание. Понимаешь, дети боятся - значит, наказания существуют.
Можно высечь самолюбие и чувства ребенка, как раньше секли розгами тело.
Наказаний нет, я ему только объясняю, что он плохо поступил. А как ты это объяснишь?
Скажешь, что, если не исправится, будешь вынужден его исключить? Наивный! Ты грозишь смертью! И не исключишь: тот, кого в прошлом году исключили, был больной, ненормальный, а этот здоровый, симпатичный сорванец, из него выйдет дельный парень; ты его хочешь только попугать. Ведь и нянька не отдаст ребенка нищему и не заведет его в лес, чтобы его волки съели, и она только грозится.
Вызовешь опекунов на беседу - еще более изощренная угроза.
Ты грозишь, что заставишь спать в коридоре есть на лестнице, наденешь на него слюнявчик - всегда грозишь наказанием ступенью выше тех, которые в ходу.
Иногда угрозы бесплотны, неопределены:
"В последний раз тебе говорю! - Увидишь, все это плохо кончится! - Доиграешься, наконец! - Больше повторять не стану, делай, что хочешь. - Теперь уж я за тебя примусь всерьез!" Само разнообразие оборотов доказывает, что они широко распространены, и добавляю, что ими злоупотребляют.
Иногда ребенок верит всецело и всегда хотя бы наполовину.
"И что только теперь со мной будет?"
Правда, воспитатель пока не наказал, ну, а если накажет, то когда и как? Боязнь неизвестного, неожиданного. Если ты его наказал, - он уже обрел душевное спокойствие, а если ты ему только при грозил, то, проснувшись на другой день, он готов будет тебя возненавидеть за то, что ты его так мучишь.
Можно угрозами держать детей в полном повиновении и при отсутствии критического отношения к себе думать, что это мягкий способ воздействия, тогда как на самом деле невыполненная угроза большое наказание...

Существует ошибочное, основанное на поверхностном наблюдении убеждение, что дети быстро забывают печали, обиды и решения. Только что плакал - и уже смеется. Едва поссорились, как уже имеете играют. Час назад обещал исправиться и снова шкодит.
Нет, дети долго помнят обиды, они припомнят тебе оскорбление, нанесенное год назад. А не выполняет вынужденное обещание потому, что не может.
Заразившись общим весельем, ребенок бегает и играет, но он вернется к своим невеселым думам в тиши - за книжкой или вечером перед сном.
Порой замечаешь, что ребенок тебя избегает. Не подбежит с вопросом, не улыбнется, проходя мимо, не войдет к тебе в комнату.
- А я думал, вы еще сердитесь, - ответит, если спросить.
И с трудом вспоминаешь, что на прошлой неделе ты сказал ему из-за какого-то мелкого проступка что-то не совсем приятное, несколько повысив голос. И самолюбивый или впечатлительный ребенок пережил в душе незаметно для тебя много неприятных минут.
Ребенок помнит.
Вдова в глубоком трауре, забывшись в шутливой беседе, громко рассмеется и тут же спохватится: "Ах, я смеюсь, а мой бедный муж..." Она знает: так надо. Ты быстро научишь детей этому искусству: сделай выговор, что он веселый, а должен быть грустным и сокрушенным, и он послушается. Мне не раз случалось видеть, как принимавший живое участие в играх мальчик делал И печальное лицо, поймав мой грозный взгляд. "Ох, правда, неприлично веселиться, когда на тебя сердятся".
Помни, есть дети, которые только прикидываются, что им все равно: пусть, мол, воспитатель не думает, что они боятся, огорчены, помнят. А если цель наказания - сбить с них спесь, так это уже для них становится делом чести. И это дети, которые, пожалуй, острее всего воспринимают и долго помнят.

Наказаний нет - только выговор, напоминаниям - слова. Ну, а если под этими словами кроется желание опозорить?
"Взгляни, как выглядит твоя тетрадка! На кого ты похож! Ну и отличился! Поглядите-ка, что он устроил!"
А публика - товарищи обязаны иронически улыбаться и выражать удивление и презрение. Это делают не все - и чем ребята честнее, тем они сдержаннее в выражении нелестного мнения.
Существует другой вид наказания: упорное пренебрежение, унизительное примирение с существующим положением вещей.
- Ты еще не съел? Опять последний? Опять забыл?
Посмотришь укоризненно, вздохнешь с отчаянием, махнешь безнадежно рукой.
Сознавая свою вину, правонарушитель вешает голову, а иногда, полный внутреннего бунта и неприязни, порой косится исподлобья на травящую его свору, чтобы при случае задать кому следует.
- Дай мне то, дай мне это, - чаще, чем другие, повторял один мальчик.
В довольно резкой форме я приструнил его за эту некрасивую привычку. Год спустя, записывая детские прозвища, я столкнулся с отголоском моего бестактного выступления - у этого мальчика было мучительнейшее для самолюбия прозвище: "Дай мне это - попрошайка".
Высмеивание большое и очень болезненное наказание.

Ты взываешь к чувствам.
- Так, вот как ты меня любишь? Так-то ты выполняешь обещание?
Ласковой просьбой, добродушным укором, поцелуем в залог желанного исправления ты, наконец, добиваешься нового обещания.
А у ребенка тяжело на душе: признательный за доброту и великодушное прощение, беспомощный, часто не веря в исправление, он возобновил обещание, решив еще раз вступить в жестокий бой со своей вспыльчивостью, ленью, рассеянностью - с собой.
- А что будет, если я опять забуду, опоздаю, ударю, дерзко отвечу, потеряю?
Порой поцелуй налагает более тяжкие оковы, чем розга.
Разве ты не замечал, что если ребенок после данного обещания исправиться что-нибудь натворил, то уж держись: за первой провинностью следует и вторая, и третья?
Это боль понесенного поражения и досада на воспитателя за то, что, коварно вырвав у него обещание, он принудил его к неравному бою. И если ты вторично взовешь к его совести и чувствам, он тебя резко оттолкнет.
На гнев ты отвечаешь бурной вспышкой гнева, криком. Ребенок не слушает, он только чувствует, что ты выкидываешь его из своего сердца, лишаешь расположения. Чужой, одинокий - вокруг пустота. А ты в исступлении обрушиваешь на него все, какие есть, наказания: угрозу, упреки, насмешку и более существенные меры.
Обрати внимание, с каким сочувствием смотрят на него товарищи, как ласково стараются утешить:
- Это он только так говорит. Не бойся - это ничего, не горюй, он забудет.
И все это осторожно, чтобы не досталось от воспитателя и не влетело от взбунтовавшейся жертвы.
Всякий раз, учинив "великий скандал", я испытывал наряду с неприятным ощущением светлое чувство. Я был несправедлив к одному, но зато многих научил великой добродетели - солидарности в несчастье. Маленькие рабы знают, что такое боль.

Иногда, выговаривая ребенку, ты читаешь в его взгляде тысячу бунтовщических мыслей.
"Ты, может, думаешь, я забыл? Я все помню".
Неумело изображая раскаяние, ребенок говорил тебе злыми глазами:
"Я не виноват, что у тебя такая хорошая память".
Я. Я был терпелив. Ждал, может, исправишься.
Он. Эка беда. Не надо было ждать.
Я. Я думал, ты, в конце концов, возьмешься за ум. Я ошибался.
Он. Умные не ошибаются.
Я. Раз я прощаю, ты, поди, думаешь, что тебе все можно?
Он. Вовсе я так не думаю. И когда это только кончится!
Я. Нет, с тобой невозможно выдержать. Он. Болтай, болтай, ты сегодня зол, как черт, вот и цепляешься...
Подчас ребенок во время нагоняя проявляет удивительный стоицизм.
- Сколько раз я тебе повторял: не смей прыгать по кровати! - мечу я громы и молнии. - Кровать это тебе не игрушка. Хочешь играть - играй в мячик, решай кроссворды...
- А что это такое - "кроссворды"? - спрашивает он с любопытством.
Вместо ответа я дал ему по рукам...
В другой раз, после бурного разговора, у меня спросили:
- Скажите, пожалуйста, отчего, когда кто-нибудь злится, он делается красный?
В то время когда я напрягал голосовые связки и УМ, чтобы обратить его на стезю добродетели, он, шлите ли, изучал игру красок у меня на лице! Я поцеловал его - он был очарователен.

Дети правильно ненавидят огульные обвинения. "С вами добром нельзя... Опять вы... Если вы не исправитесь..."
Почему за проступок одного или нескольких должны отвечать все?
Если повод к взбучке дал маленький циник, он останется доволен: вместо полной порции гнева ему досталась лишь часть. Честный же будет слишком потрясен, видя столько невинных жертв своего преступления.
Иногда буря разражается над определенной группой детей: "совсем никудышные мальчишки" - или, наоборот: "на редкость испорченные девчонки", чаще же всего: "старшие вместо того чтобы показать пример... смотрите, как хорошо ведут себя малыши".
Здесь, кроме справедливого гнева невинных, мы вызываем смущение у тех, кого хвалим, которые знают за собой много грехов и помнят, как сами стояли у позорного столба. Наконец, мы даем возможность нехорошо торжествовать маленьким насмешникам: "ага... а видите... эге..."
Однажды я хотел особо торжественно прореагировать на невыясненную кражу. Я вошел в спальню к мальчикам, когда они уже засыпали, и, стуча в такт о спинку кровати, громко заговорил:
- Опять кража! С этим надо кончать. Жалко времени и труда на то, чтобы растить воров...
Эту же довольно длинную речь я повторил в спальне девочек.
На другой день между мальчиками и девочками шел такой разговор:
- И у вас он орал?
- Ясно, орал.
- Говорил, что всех выгонит?
- Говорил.
- И стучал кулаком по кровати?
- Да еще как, изо всей силы.
- А по чьей он кровати стучал? У нас так по Манюськиной.
Каждый раз, выступая с огульным обвинением, огорчал наиболее честных, раздражал всех и делался из себя посмешище в глазах критически настроенных: "Ничего, пусть себе немножко позлится - это ему полезно".

Разве воспитатель не понимает, что значительная часть наказаний несправедлива?
Драка.
- Он меня первый ударил. - А он дразнился... Взял и не отдает!
- Я только так, ради шутки (помешал, испачкал)...
- Это он меня толкнул, а не я.
И ты наказал или обоих (почему?), или старшего, который должен уступить младшему (почему?), или того, кто по простой случайности ударил больнее, вреднее для здоровья. Ты наказал, драться нельзя. А жаловаться можно?
Ребенок пролил, сломал.
- Я нечаянно.
Он повторяет тебе твои собственные слова: ты ведь велишь прощать, если ему причинят вред нечаянно.
- Я не знал... Я думал, можно.
Он опоздал, потому что... он это умеет делать, но...
Объяснения правильные, а тебе кажутся уверткой.
Это двойная несправедливость: ты и не веришь, хотя он говорит правду, да еще несправедливо наказываешь.
Иногда условное запрещение случайно становится категорическим, а то и вовсе перестает быть запрещением.
В спальне шуметь нельзя, а говорить вполголоса можно. Если тебе весело, ты и сам посмеешься над невинной проделкой, а если устал, прекратишь обычную для спальни болтовню, хотя бы только резко заметив:
"Довольно болтать... Ни гу-гу... Кто скажет хоть слово..."
В канцелярию детям входить не разрешается, но они входят. Как раз сегодня у тебя месячный отчет, тебе нужен покой. Мальчуган не знал, вошел, и ему влетело. Если бы ты его даже не вывел за ухо, если бы только сказал: "Чего прилез? Вон сейчас же!"- твой гнев- незаслуженное наказание.
Во время игры в мяч он разбил стекло- ты простил, стекло бьют редко, не знаешь, кто, собственно, виноват, не любишь наказывать.
Но когда разбито уже четвертое стекло, когда разбил его хронический озорник, за которым вдобавок значится в школе плохая отметка, ты наказываешь - криком, угрозой, злостью.
- Я нечаянно, - отвечает он смело, а по-твоему, дерзко.
...Четвертое окно... озорник... плохой ученик... лентяй... еще дерзит... Воспитатель, уверяю тебя ты дашь ему по рукам. А ведь ребенку не понять, да и не надо ему мириться с тем, что ты его наказал для примера, потому что, как менее впечатлительный, он удобный объект для эффектного наказания; и что ты подверг его наказанию не за один этот поступок, а за всю его деятельность в совокупности.
Он знает только, что детям А, Б, В ты простил, а его вот несправедливо наказал...
Допустим, ты поступил по-другому: отобрал у ребят мяч.
- Играть в мяч нельзя.
И это несправедливо: наказание коснулось десятка невинных ребят.
Еще мягче: ты предупреждаешь, что, если они еще раз разобьют стекло, ты отберешь мяч; то есть применяешь несправедливо наказание - угрозу - ко всем ребятам, хотя виноваты будут только четверо.
И из этих четверых не все виноваты, потому что один разбил стекло, на котором уже была трещина, другой разбил не целиком, а только с уголка, а третий, оно правда, и разбил, но ведь его подтолкнули, и виноват, собственно, только этот четвертый, который всегда сделает что-нибудь такое, из-за чего воспитатель злится.
Ты простил безоговорочно. Ты полагаешь, ты поступил правильно? Ошибаешься.
"Да, попробуй-ка я это сделать", - думает один.
"Ему все можно, - думает другой, - воспитатель его любит".
Опять несправедливость.
Есть дети, для которых насупленные брови, резкое замечание или мягкое: "Ты меня огорчил" - достаточное наказание. Но если ты желаешь такого ребенка простить, другие должны понять, почему ты это делаешь, и он сам должен понять, что ему можно не больше, чем остальным. Иначе ты его избалуешь, распустишь и отдашь на растерзание затронутой в своих правах толпе. Ты совершишь ошибку, и он, и остальные дети тебя накажут.
Забудь на минутку о четырех выбитых стеклах, а собственно говоря, о двух, раз на одном уже была трещина, а у второго отбит только уголок. Забудь и погляди, сколько ребят, сбившись в кучки, обсуждают несчастный случай. И в каждой кто-нибудь агитирует за тебя или против.
"Правые" утверждают, что стекло дорогое и что у воспитателя будут неприятности в правлении - слишком, мол, добрый, дети не слушаются. У него всегда непорядок: следовало наказать строже. "Левые" (сторонники игры в мяч): - Ни во что играть нельзя, все запрещают, Сделай что-нибудь, сразу в крик, и пошло: угрозы, скандалы. Нельзя же целый день сидеть, точно кукла какая.
И только "центр" принимает все с доверием и смирением.
Не улыбайся снисходительно - это не шутка, не мелочи; это и есть жизнь в казармах.
Значит, раз и навсегда, принципиально и во всех случаях отказаться от наказаний, предоставив детям полную свободу? А если своеволие ребенка-единицы ограничивает права массы? Своевольный и сам не учится, и другим не дает, и свою постель не постелит, и чужую разворошит, и свое пальто запропастит, да еще чужое возьмет - что тогда?

"Некрасиво жаловаться, я не разрешаю жаловаться".
А что делать ребенку, если его обокрали, оскорбили отца или мать, наговорили на него товарищам, если ему угрожают, подбивают на плохое?
Некрасиво жаловаться. Кто установил это правило? Дети ли переняли его от плохих воспитателей, или воспитатели от плохих детей? Потому что оно удобно только для плохих и самых плохих. Тихих и беспомощных будут обижать, эксплуатировать, обирать, а позвать на помощь, потребовать справедливости - нельзя! Обидчики торжествуют, обиженные страдают.
Недобросовестному, неумелому воспитатель удобно не знать, что вытворяют ребята, он машет рукой на их споры, не умея их умно рассудить.
"Лучше всего пускай сами мирятся". И тут, когда дело коснулось его собственного удобства, его вера них заходит так далеко, что он полагается на их разум, опыт, справедливость и предоставляет в столь важной области свободу действий.
Свободу? Ну, нет: драться нельзя, ссориться нельзя, ты даже не разрешишь ему выйти из игры, не дашь устраниться. Ребенок поссорился и не хочет - всего-навсего - рядом спать, сидеть за столом, ходить в одной паре. Такое справедливое, естественное желание - и нельзя.
Дети легко ссорятся? Неправда, они дружны и снисходительны. Попробуй засади человек сорок служащих в одну комнату на неудобные скамьи и держи по пяти часов кряду за ответственной работой под неусыпным надзором начальника - да они глаза друг другу выцарапают!
Вслушайся в детские жалобы и изучай их, и ты найдешь способ во многом им помочь. Сосед задел локтем тетрадку, и поперек страницы поехала некрасивая черта, или перо воткнулось в бумагу, разбрызгивая чернила. Самая частая жалоба в классе.

Особый характер носят жалобы на переменах.
- Он не дает играть, он мешает...
Перемена приводит некоторых ребят в дикое, полубессознательное состояние. Носятся, скачут, толкаются; бессмысленные крики, бестолковые движения, безответственные поступки. Вот он бежит куда глаза глядят, наталкиваясь на идущих, размахивая руками, издавая возгласы, наконец, ударяет первого встречного ученика. Обрати внимание, как часто тот, кого толкнули или ударили, сердито обернется и молча посторонится.
А есть дети, которые пристанут ни за что ни про что и не отстанут. "Уйди, оставь" для них сигнал как раз не уходить. Ребята не любят таких, презирают за отсутствие самолюбия и такта и жалуются:
"Мы играем, а он... Господин воспитатель, он всегда... Стоит нам начать играть, как он..."
Жалобщик в гневе ("вскипятился"), в голосе отчаяние. Перемена короткая, жалко каждой драгоценной минуты, а тут отравляют, крадут у тебя последние минуты свободы...
Помни, ребенок обращается к тебе только в крайнем случае, выведенный из терпения, беспомощный, не желающий драться. Он зря теряет время и рискует получить небрежный или резкий ответ. У тебя должна быть наготове привычная фраза это сэкономит тебе работу мысли.
- Мешает? Позови-ка его сюда, - говорю я.
Часто все на этом и кончается. Надо было отогнать нахала, тот, видя, что товарищ пошел жаловаться, спрятался - значит, цель достигнута.
Если жалобщик возвращается: "А он не хочет идти", - я грозно говорю тогда: "Скажи, чтобы немедленно явился".
Вообще дети жалуются очень редко и неохотно. Если некоторый процент жалуется часто, надо это изучить и подумать, почему? Ты никогда не узнаешь детей, пренебрегая их жалобами.

"Господин воспитатель, можно? Разрешите? Вы мне позволите?"
Мне кажется, воспитатель, который не любит жалоб, в равной мере не переносит и просьб. Желая, однако, и тут подыскать убедительную мотивировку, он ссылается на принцип, гласящий:
- Все дети на равных правах. Никаких исключений, никаких привилегий.
Справедливо ли это? Или, может быть, только удобно?
Необходимость часто отвечать: "Нельзя. - Не позволяю. - Не разрешаю" - неприятная необходимость. Когда нам кажется, что мы свели запреты и приказы до минимума, нас сердит, если ребята требуют дальнейших уступок. Иногда мы и признаем справедливость просьбы, да запрещаем, так как одна удовлетворенная просьба вызывает целый ряд просьб других детей. Мы стремимся достичь идеала, чтобы дети знали определенные границы и большего не требовали.
Но если ты взвалишь на себя тяжелую обязанность не просто отклонять детские пожелания, а выслушивать их, если будешь их записывать и разбивать по рубрикам, ты убедишься, что бывают желания повседневные и совершенно исключительные.
Постоянные назойливые просьбы о перемене места за столом. Мы позволили ребятам раз в месяц меняться местами. Об этой незначительной реформе можно было бы написать обширную монографию, столько в ней положительных сторон, а обязаны мы ей исключительно неотвязным просьбам.
Горе ребятам и воспитателю, который умеет подавить каждое не предусмотренное регламентом желание. Благодаря им, как и благодаря жалобам, ты познаешь большинство тайн детской души.

Кроме детей, которые обращаются к воспитателю по своему делу, бывают просьбы через послов.
"Он спрашивает, не разрешите ли вы ему? А можно ему?.."
Долгое время этот вид просителей меня злил, и по многим причинам.
Часто послами бывают дети, у которых и своих дел хватает и уже успели тебе с ними надоесть; приходят обычно они не вовремя, когда ты торопишься, занят, не в настроении; просьбы часто такие, что ответ должен бы быть явно отрицательным; это создает впечатление протекции - а не припишет ли посол себе заслугу благоприятного решения? Наконец, в этом есть вроде как бы неуважение: "Приди-ка сам, изволь побеспокоиться, а не проси через адвоката".
Бесплодность борьбы с такими просьбами заставляла искать более глубокую причину этого явления. И я нашел ее.
Я обнаружил общечеловеческую, а не чисто детскую тонкость души.
Резкий ответ не обижает просящего за другого, лично не заинтересованный проситель не видит недовольного лица, кривой усмешки, нетерпеливого жеста. Ему важен отказ как таковой.
Мне случалось видеть, как настоящий проситель наблюдал издали, какой эффект вызовет его просьба, готовый по первому зову подойти и дать разъяснения.
Когда мы ввели в Доме сирот систему письменного общения с детьми, количество просьб через послов значительно сократилось, и у нас появился готовый ответ:
"Пусть напишет, чего он хочет и почему".

До тошноты часто повторяется ех cathedra предписание отвечать детям на вопросы. И, слепо поверив в него, бедный воспитатель вступает в конфликт с совестью, потому что не может, не умеет, на обладает достаточным терпением непрерывно выслушивать вопросы и вечно давать ответы. И даже не подозревает, что чем чаще он бывает вынужден отделаться коротким "не надоедай" от маленького приставалы, тем он лучше как воспитатель.
"Я хорошо написал, вычистил башмаки, вымыл уши?"
Если первый спрашивает, потому что у него есть сомнения, то уже следующие желают только обратить на себя внимание, прервать начатую работу, получить лишнюю похвалу.
Бывают вопросы трудные, на которые лучше не отвечать совсем, чем отделываться поверхностным непонятным объяснением. Поймет, когда будет изучать физику, космографию, химию. Поймет, когда будет изучать физиологию. А вот этого никто не знает, даже взрослые, даже учитель - никто.
Следует принять во внимание самого ребенка: вдумчивый он или поверхностный, что побудило его спросить - беспредметное ли любопытство или желание разрешить мучающий его вопрос, тайну природы, этическую проблему - и, наконец, возможность ответа. И мое "посмотри в книжке - тебе не понять - не знаю, спроси у меня через неделю" или "не морочь мне голову" будет результатом многих правильно учтенных обстоятельств.
Я смотрю с подозрением на воспитателя, который утверждает, что он терпеливо отвечает детям на вопросы. Коли не врет, он, возможно, настолько чужд детям, что они действительно редко и лишь в виде исключения обращаются к нему с вопросами.
Если жалобы, просьбы и вопросы - ключ к познанию детской души, то сделанное шепотом признание - настежь распахнутые в нее ворота.
Вот добровольное признание, сделанное через несколько месяцев после имевшего места факта:
"Мы очень на вас были злы, он и я. Вот мы и говорились, что один из нас заберется ночью через окно к вам в комнату, возьмет очки и выбросит и уборной, а потом подумали, что ведь жалко выбрасывать, что мы только спрячем. Мы не спали и ждали до двенадцати часов ночи. Когда я уже встал, чтобы идти, один мальчик проснулся и пошел в уборную. Но я потом все равно опять встал. Влез я в окно - сердце во как колотится! Очки лежали на столе. Вы спали. Я их взял и спрятал у себя под подушкой. Потом-то мы испугались. Не знали, что и делать. Потом он сказал: "Надо положить на место". А я ему сказал, чтобы он положил. А он не захотел. Тогда я опять встал, но уже в комнату не влезал, а просто положил и немножечко еще подтолкнул".
Зная обоих, я понимаю, откуда исходила инициатива, как вырабатывался план действий и почему месть не была доведена до конца.
Одному этому факту можно было бы посвятить целый трактат, такой это богатый материал для размышлений.

Улыбаясь ребенку - ждешь в ответ улыбку. Рассказывая что-нибудь любопытное - ждешь внимания. Сердишься - ребенок должен огорчиться.
Это значит, ты получаешь нормальную реакцию на раздражение. А бывает и по-другому: ребенок реагирует парадоксально. Ты имеешь право удивиться, обязан задуматься, но не сердись, не дуйся.
Ты подходишь к ребенку с дружеским чувством, а он отворачивается с досадой, а то и явно тебя избегает: может быть, это ты перед ним виноват, а может быть, он провинился, сделал что-нибудь плохое и честность не позволяет принять незаслуженную ласку. Возьми это на заметку и через неделю или месяц попроси объяснить: может быть, он забудет, может быть, скажет, а может быть, по его улыбке или смущению ты поймешь, что он помнит, только не хочет сказать. Воспитатель, отнесись его тайне с уважением.
Однажды я приструнил ребят:
- Что это за шушуканья по углам? Прячетесь классной комнате... Вы же знаете, я этого не люблю!
Ответом мне были: стоическая покорность, злостное упрямство, своевольная ясность духа. Мое внимание должно было бы привлечь явное отсутствие раскаяния. Я не понял и подозревал преступные козни наших неслухов. А это ребята в секрете репетировали комическую пьеску, которой думали нас порадовать. Еще сегодня я краснею при мысли, как я был смешон в своем ожесточении.

"У моего мальчика от меня нет секретов, он делится со мной всеми своими мыслями", - говорит мать.
Я не верю, что это так, но верю, что она этого требует, и знаю, что она делает ошибку.
Пример:
Мальчик видит на улице похороны. Величественная процессия - фонари, торжественность. За гробом следует ребенок: в своем отделанном черным крепом платье он участник исполненного таинственной поэзии обряда. И у мальчика мелькает мысль: должно быть, это приятно, когда мама умирает... И он с ужасом смотрит на мать. Ой, он не хочет, чтобы мама умирала, и откуда только такие мысли?
Ну можно ли, позволительно ли такую мысль высказать? И вправе ли мы тревожить ребенка в момент грозного конфликта с совестью?
Если ребенок поверит тебе свою тайну, радуйся, потому что его доверие - высочайшая награда, лучшее свидетельство. Но не принуждай его к откровенности, у него есть право на тайну; не принуждай ни просьбами, ни хитростью, ни угрозами, все способы одинаково недостойны и не сблизят тебя с воспитанником, а скорее разъединят.
Надо убедить детей в том, что мы уважаем их тайны, что вопрос "Не можешь ли ты мне сказать?" не значит "ты должен". Пусть на мое "почему" он ответит искренне, без уверток: "Я не могу вам этого сказать. - Я вам потом когда-нибудь скажу. - Никогда не скажу".
Однажды я заметил, как одиннадцатилетний мальчик подошел к девочке, которую он любил, и что-то шепнул ей. В ответ она покраснела, опустила голову и недоуменно пожала плечами.
Несколько дней спустя я спросил его, с чем он тогда к ней обратился. Никакого замешательства, искреннее желание вспомнить.
- Ах, да, я спросил у нее, сколько шестнадцатью шестнадцать.
Я был ему так благодарен - столько он пробудил во мне хороших задушевных мыслей.
Другой раз мне стало известно, что с одной девочкой, когда она шла вечером через сад, случилась какая-то загадочная история. Наши ребята ходят в город без провожатых и в одиночку - это входит в программу воспитания, и отказаться от этого было бы очень жаль. Мы решили удвоить бдительность. Случай в саду меня сильно беспокоил. Я потребовал, чтобы она во всем созналась, припугнув, что иначе не буду пускать одну.
Она сказала, что, когда шла по саду, пролетавшая птичка испачкала ей шляпку: "сделала мне на голову".
Мне кажется, из нас двоих я был более сконфужен.
Будь мы более деликатны по отношению к детям, как часто нам приходилось бы сгорать со стыда за ту нечистоплотность жизни, которую они застали и от которой мы их не в силах уберечь.

Тихий шепот признаний подчас бывает шепотом доносов.
Не возмущайся лицемерно: ты выслушаешь доносчика, твоя обязанность выслушивать.
- Он вас ругает, обозвал нехорошим словом.
- Откуда ты знаешь, что он меня ругает?
- Нас много слышало. Значит, услышал случайно, не подслушал.
- Ну, ладно, только зачем ты мне это говоришь?
Смущение: ну, сказал и сказал.
- И что ты хочешь, чтобы я ему сделал? Смущение: не знает, что он хочет, чтобы я тому сделал.
- Ну, а знаешь ты, почему он меня ругал?
- Разозлился, что вы...
Суть доноса - ерундовская, цель - неясная. Наверно, думал заинтересовать воспитателя, импонировала мысль, что вот, мол, владеет великой тайной и делится ею со старшим.
- А ты сам не ругаешься, когда злишься?
- Иногда и ругаюсь.
- Не делай этого, это дурная привычка.
Не читай ему нравоучений, может быть, он хотел тебе добра, а если нет, несколько ставящих в тупик вопросов и отсутствие интереса к сообщению - достаточное наказание.
Преступная цель: желал отомстить.
- Старшие мальчики говорят разные свинства, и у них какие-то неприличные картинки есть и стихи.
- Какие такие картинки и стихи?
Не знает. Он спрятался и подслушал. А говорит потому, что такие картинки иметь не разрешается. Он хочет, чтобы этих мальчишек наказали.
- А ты, случайно, не просил показать тебе картинку?
Просил, да они не захотели, сказали, что он мал еще.
- А я могу им сказать, от кого я узнал? Нет, нельзя: они его побьют.
- Раз ты мне не позволяешь сказать, от кого я это знаю, то я не могу им ничего сделать. Они могут подумать на кого-нибудь другого и побьют его.
Ну, ладно, он не боится: поступайте как знаете.
- Спасибо, что сказал. При случае я поговорю с ними, попрошу больше этого не делать.
Я говорю ему "спасибо": он заметил то, что я сам обязан был заметить. А разговор о том, что месть уродлива, я откладываю на после. На сегодня довольно, он ожидал другого эффекта - выстрел не попал в цель.

Дело, может быть, очень серьезное, цель - благая.
Он был в доме, где скарлатина. - Малыши забиваются в раздевалку и курят, они дом поджечь могут. - Икс подговаривает Игрека украсть. - Зет относит сторожу еду и взамен получает яблоки. - Вчера на улице какой-то господин предлагал девочке пойти в кондитерскую и прокатиться на автомобиле.
Ребенок знает, зачем он это говорит. Заметив опасность или заслуживающий наказания поступок, он колебался, не знал, что делать, и вот приходит посоветоваться, потому что тебе доверяет. Ребята рассердятся, будут избегать его, - что ж, ничего не поделаешь. Он свой долг выполнил: предостерег.
Я должен относиться к нему как к товарищу, который помог мне решить трудный вопрос. Ребенок оказал мне большую услугу. А теперь мы вместе с ним думаем, как быть дальше.
Помни, всякий раз, когда к тебе подходит ребенок с чужой тайной, он тебя обвиняет:
"Ты не выполнил свой долг: не знаешь. А не знаешь потому, что ты пользуешься у детей доверием, да только относительным - дети тебе доверяют, да не все".

После того как ты узнал, не спеши. Не давай бесчестному доносчику торжествовать: "Я, мол, обратил внимание, я, мол, выполнил важную миссию". Твой долг защитить честного ребенка от мести - вражды. Откладывая обсуждение дела в долгий ящик, ты получаешь возможность, усилив бдительность, заметить все сам.
Дальше: если, заметив провинность, ты немедленно бьешь тревогу, дети могут быть уверены, что, раз ты молчишь, ты не знаешь.
"Откуда вы знаете, а когда вы это узнали, а почему вы сразу не сказали?" - вот о чем чаще всего спрашивают ребята, когда напоминаешь им старый грех.
Еще раз: не спеши. Выжди удобный момент и поговори с ребенком, когда он дружелюбно настроен, а само дело с течением времени перестало быть важным и актуальным. Ох, это было давно, месяц тому назад. И он тебе откровенно расскажет, что его толкнуло на дурной поступок, и как он его совершил, и что чувствовал до, во время его и после.
Дальше: не рассердишься, у тебя будет время обдумать, взвесить, подготовиться. От разумного решения зависит подчас все твое дальнейшее отношение к ребенку или к группе ребят.
Пользуясь твоим хорошим настроением, он просит у тебя ящик с ключиком.
- С большим удовольствием. Будешь лучше прятать свои неприличные картинки, чтобы малыши не нашли.
Пристыжен, ошеломлен, удивлен.
Теперь он захочет с тобой поговорить. Не спеши! Чуть остыв, он сам отдаст тебе картинку (утратит прелесть новизны), скажет, от кого получил, кому давал посмотреть. Чем ты спокойнее говоришь, тем все проще, чем умнее, тем ближе к сути дела.
Мой принцип:
"Пусть дитя грешит".
Не будем стараться предупреждать каждое движение, колеблется- подсказывать дорогу, оступится - лететь на помощь. Помни, в минуты тягчайшей душевной борьбы нас может не оказаться рядом.
"Пусть дитя грешит".
Когда со страстью борется еще слабая воля, пусть оно терпит поражение. Помни: в конфликтах с совестью вырабатывается моральная стойкость.
"Пусть дитя грешит".
Ибо, если ребенок не ошибается в детстве и, всячески опекаемый и охраняемый, не учится бороться с искушениями, он вырастает пассивно-нравственным - по отсутствию возможности согрешить, а не активно-нравственным - нравственным благодаря сильному сдерживающему началу.
Не говори ему:
"Грех мне противен".
Скажи лучше:
"Не удивляюсь, что ты согрешил".
Помни:
"Ребенок имеет право солгать, выманить, вынудить украсть. Ребенок не имеет права лгать, выманивать, вынуждать, красть".
Если ребенку ни разу не представился случай выковырить из кулича изюминки и тайком съесть их, он не мог стать честным и не будет им, когда возмужает.
- Возмутительно! Лжешь.
- Я тебя презираю! Лжешь.
- Никогда я от тебя этого не ожидал... Значит, даже тебе нельзя доверять?
То-то и плохо, что не ожидал. Плохо и то, что безоговорочно доверял. Никудышный ты воспитатель: не знаешь даже, что ребенок - человек.
Ты возмущаешься не потому, что видишь грозящую ребенку опасность, а потому, что ребенок может испортить репутацию твоего учреждения, твоей педагогической системы и лично твою: ты заботишься исключительно о себе.

Позволь детям ошибаться и радостно стремиться к исправлению.
Детям хочется смеяться, бегать, шалить. Воспитатель! Если для тебя жизнь - кладбище, позволь им в ней видеть лужайку. Сам во власянице - банкрот бренного счастья или кающийся грешник, - имей мудрую снисходительную улыбку.
Здесь должна - должна царить атмосфера полной терпимости к шутке, проказе, насмешке и подвоху и наивному греху лжи. Здесь не место суровому долгу, каменной серьезности, железной необходимости, непоколебимому убеждению.
Всякий раз, впадая в тон монастырского колокола, я делал ошибку.
Верь мне, интернатская жизнь потому нам кажется мутной, что мы требуем от нее слишком высокого идейного уровня. В сотый раз повторяю: в казарменной обстановке интерната не воспитаешь ни дивно цельной честности, ни пугливой чистоты, ни девственной невинности чувств, не знающих, что зло существует.
И не потому ли ты так любишь этих своих честных, беззаветных, кротких, что знаешь, как им будет тяжко на свете?
Да и может ли обойтись любовь к правде без знания дорог, которыми ходит кривда? Разве ты желаешь, чтобы отрезвление пришло внезапно, когда жизнь кулаком хама смажет по идеалам? Разве, увидав тогда твою первую ложь, не перестанет твой воспитанник сразу верить во все твои правды?
Если жизнь требует клыков, разве вправе мы вооружать детей одним румянцем стыда да тихими вздохами?
Твоя обязанность - воспитать людей, а не овечек, работников, не проповедников: в здоровом теле здоровый дух. А здоровый дух не сентиментален и не любит быть жертвой. Я желаю, чтобы лицемерие обвинило меня в безнравственности!

Дети лгут.
Лгут, когда боятся и знают, что правда не выйдет наружу.
Лгут, когда им бывает стыдно.
Лгут, когда ты их заставляешь сказать правду, которую они не хотят или не могут сказать.
Лгут, когда им кажется, что так надо.
- Кто это пролил?
- Я, - признается кто-нибудь и попытается оправдаться, если знает, что ты ему за это скажешь только: "Возьми тряпочку и подотри" - и самое большее добавишь: "Разиня".
Он признается и в серьезном проступке, если будет знать, что воспитатель станет усиленно доискиваться, решив во что бы то ни стало узнать правду. Пример: нелюбимому мальчику налили в постель воды. Никто не признается. Я предупредил, что, пока виновный не сознается, не выпущу никого из спальни. Прошел тот час, когда старшие отправляются на работу; приближается время завтрака. Завтракать ребята будут в спальне. В школу они не пойдут, и так опоздали. В спальне шепот: совещаются. Часть ребят, безусловно, не виновата, остальные в разной степени под подозрением. Ребята уже, наверное, догадываются, кто мог это сделать, возможно, уже знают, возможно, уговаривают сознаться.
- Господин воспитатель...
- Это ты сделал?
- Я.
Наказание было бы излишне: подобный проступок не повторится.
Позволь ребенку хранить тайны: если ты дашь ему право сказать: "Знаю, но не скажу" - он не станет лгать, что не знает.
Позволь ребенку свободно признаваться в чувстве, не отвечающем установленной заповеди.
"Как вас дети любят", - говорит какая-нибудь сентиментальная особа.
Бывает, заключенные любят снисходительных надзирателей. Но есть ли хоть один ребенок, который не был бы в обиде на своего воспитателя? Какое-нибудь неприятное распоряжение, какая-нибудь когда-то сказанная резкость, затаенное желание, которое он не откроет, "раз все равно из этого ничего не выйдет". Если ребята думают, что они любят, то потому, что старшие им говорят, что так должно быть; другие не хотят отставать; некоторые и сами в толк не возьмут, любят они или ненавидят; а все они, видя мои недостатки, хотели бы меня немножко переделать, сделать лучше. Бедняги не знают, что самая большая моя вина - это то, что я перестал быть ребенком.
"Как вас дети любят".
Как ребята подбежали, прильнули ко мне, обступили, когда я пришел с войны! Но разве они не больше обрадовались бы, появись в зале неожиданно мыши или морские свинки?
Мать, отец, воспитатель! Если ребенок полюбил тебя глубокой, всегда одинаково бескорыстной любовью, пропиши ему водные процедуры или даже немного брома.

Бывают минуты, когда ребенок тебя безгранично любит, когда ты ему нужен, как никто: когда он болен и когда он испугался ночью страшного сна.
Помню ночь, проведенную в больнице у постели больной девочки. Время от времени я давал ей вдыхать кислород. Девочка дремала, крепко держа меня за руку. Каждое движение моей руки сопровождалось словами: "Мама, не уходи", которые она шептала в полузабытьи, не открывая глаз.
Помню, как, весь дрожа, в приступе безнадежного отчаяния вошел ко мне мальчик, перепуганный сном о мертвецах. Я взял его к себе в кровать. Он рассказал сон, рассказал о покойных родителях и о своем пребывании после их смерти у дяди. Мальчик говорил задушевным шепотом, может быть, желая вознаградить за прерванный отдых, может, из страха, что я усну раньше, чем от него отступятся злые видения...
У меня есть письмо мальчика, полное жалоб на меня и на Дом сирот. Мальчик написал его на прощание. В письме он жалуется, что я не понимал его и был к нему злой и несправедливый. В доказательство, что он умеет ценить доброту, приведен пример: он, мол, никогда не забудет, что, когда у него однажды болел ночью зуб, я не сердился, что меня разбудили, и не брезговал, клал ему на зуб ватку лекарством. За все свое двухлетнее пребывание Доме сирот он один этот факт счел достойным сердечного упоминания. А воспитатель обязан удалять больных детей из интерната и ночью после целого дня работы спать.
...Как ошибаются те, кто считает, что, бросив больницу ради интерната, я предал медицину! После восьми лет работы в больнице я достаточно ясно понял, что все, что не настолько случайно, как проглоченный гвоздь или сбившая машина, можно познать в ребенке лишь в результате многолетнего клинического наблюдения, и притом ежедневно в мирные периоды благополучия, а не изредка, во время болезни-катастрофы.
Берлинская больница и немецкая медицинская литература научили меня думать о том, что мы уже знаем, и постепенно и систематически идти вперед. Париж научил меня думать о том, чего мы не знаем, но желаем, должны, будем знать. Берлин - это будничный день, полный мелких забот и усилий. Париж - это праздник завтра с его ослепительным предчувствием, могучей надеждой, неожиданным триумфом. Силу желания, боль неведения, наслаждение поисков дал мне Париж; технику упрощений, изобретательность в мелочах, гармонию деталей я вынес из Берлина. Великий синтез ребенка - вот о чем грезил я, когда, раскрасневшись от волнения, читал в парижской библиотеке удивительные творения французских классиков-клиницистов.

Медицине я обязан техникой исследования и дисциплиной научного мышления.
Как врач я констатирую симптомы: я вижу на коже сыпь, слышу кашель, чувствую повышение температуры, устанавливаю при помощи обоняния запах ацетона изо рта ребенка. Одни я замечаю сразу, те, что скрыты, ищу.
Как у воспитателя у меня тоже есть свои симптомы: улыбка, смех, румянец, плач, зевок, крик, вздох. Как бывает кашель сухой, с мокротой и удушливый, так бывает и плач в три ручья, в голос и почти без слез.
Симптомы я устанавливаю беззлобно. У рёбенка жар, ребенок капризничает. Я стараюсь снизить температуру, устраняя по мере возможности причину, ослабляю напряжение каприза, насколько это удается, без ущерба для детской психики.
Когда я не знаю, почему мое вмешательство как врача не приносит желательного результата, я не сержусь, а ищу. Когда я замечаю, что мое распоряжение не достигает цели и приказ не исполняется многими или одним, я не сержусь, а исследую.
Иногда на первый взгляд мелкий, ничего не значащий симптом говорит о великом законе, а изолированное явление глубоко связано с важной проблемой. Как для врача и воспитателя для меня нет мелочей: я внимательно наблюдаю то, что кажется случайным и малоценным. Легкая травма иногда разрушает хорошо устроенные послушные, но хрупкие функции организма. Микроскоп открывает в капле воды заразу, опустошающую города.
Медицина показала мне чудеса терапии и чудеса человеческих усилий подсмотреть тайны природы. Работая врачом, я много раз видел, как человек умирает и с какой безжалостной силой, разрывая материнское чрево, пробивается в мир к жизни созревший плод, чтобы стать человеком.
Благодаря медицине я научился кропотливо связывать распыленные факты и противоречивые симптомы в логическую картину диагноза. И, обогащенный сознанием мощи законов природы и гения научной мысли человека, останавливаюсь перед неизвестным: ребенок.

Сердитый взгляд воспитателя, похвала, выговор, шутка, совет, поцелуй, сказка в качестве награды, словесное поощрение - вот лечебные процедуры, которые надо назначать в малых и больших дозах,
чаще или реже, в зависимости от данного случая и особенностей организма.
Существуют аномалии, искривления характера, которые надо терпеливо лечить у ортофренолога. Существует врожденная или благоприобретенная душевная анемия. Существует врожденная слабая сопротивляемость моральной заразе. Все это можно распознавать и лечить. Слишком поспешный и потому ошибочный диагноз и несоответствующее или чрезмерно энергичное лечение приводят к ухудшению.
Голод и пресыщение в сфере духовной жизни так же материальны, как и в жизни физической. Ребенок, изголодавшийся по советам и указаниям, поглотит их, переварит и устоит, а перекормленный морально - испытает тошноту.
Ребячья злость одна из самых важных и любопытных областей.
Рассказываешь ему сказку - не слушает. Ты не понимаешь, почему, но вместо того чтобы удивиться, как естествоиспытатель, выходишь из себя, сердишься.
- Не хочешь слушать, ладно... Потом и попросишь - не расскажу.
- Ну и не надо, - отвечает ребенок.
А и не скажет, так подумает: по жесту, по выражению лица видишь, что он не нуждается в твоей сказке.
Целуя и обнимая маленького сорванца, я просил его исправиться. Мальчуган расплакался и сказал с отчаянием:
- Ну разве я виноват, господин воспитатель, что вы как раз не любите озорных, а только растяп? Вон велите-ка ему стать озорным, он тоже вас не послушает.
Его слезы не означали раскаяния. Он не протестовал против моих ласк и приторных речей, считая их заслуженным суровым наказанием за свои многочисленные прегрешения. Он только думал о своем будущем безнадежно: "Этот симпатичный, но глупый воспитатель не может понять, что я не могу быть другим. Зачем он так строго наказывает меняй поцелуями, я ненавижу, когда целуют, дал бы уж лучше подзатыльник или велел бы все лето ходить в рваных штанах".

Мы не знаем детей, хуже того - знаем по предрассудкам. Просто стыд берет, когда на какие-то два-три произведения, действительно писавшихся у колыбели, ссылаются все до омерзения. Просто стыд берет, когда первый попавшийся добросовестный работники становится авторитетом чуть ли не во всех вопросах. Мельчайшей детали в медицине посвящена более обширная литература, чем в педагогике целым разделами науки. Врач в интернате почетный гость, а не хозяин. Неудивительно, что кто-то съязвил, что реформа интерната - это реформа стен, а не душ. Здесь все еще царит не изучение, а нравоучение.
Читая старые клинические работы, мы видим кропотливость исследований, которая вызывает у нас порой смех и всегда удивление: например, подсчитывалось количество сыпинок на коже при сыпных заболеваниях; врач дни и ночи не отходил от больного. Медицина теперь вправе несколько забросить клинику - возложить надежды на лабораторию.
А педагогика, перескочив через клинику-интернат, сразу взялась за лабораторные работы.
Я провел в интернате каких-нибудь три года (за это время можно успеть приглядеться) и не удивляюсь, что собрал целую сокровищницу наблюдений, планов и предположений; в этом эльдорадо еще никто не был, о его существовании не знают.
Мы детей не знаем.
"Ребенок дошкольного возраста", "школьный возраст" - это полицейское деление там, где существует школьная рекрутчина. Период прорезывания молочных зубов, постоянных зубов, период полового созревания. Нечего удивляться, что при современном состоянии наблюдений за ребенком мы заметили только зубы и волосы под мышками.
Мы не умеем объяснить даже те противоречия в детском организме, которые бросаются в глаза: с одной стороны, жизнеспособность клеток; с другой - уязвимость. С одной стороны, возбудимость, выносливость, сила; с другой - хрупкость, неуравновешенность, утомляемость. И ни врач, ни воспитатель не знают, является ли ребенок существом "неутомимым" или хронически усталым.
Сердце ребенка? Знаю. У ребенка два сердца: центральное, переутомленное, и периферийное, в эластичных сосудах. Поэтому пульс так легко исчезает, но зато и легко восстанавливается.
Но почему у одних детей под влиянием сильного возбуждения пульс замедленный, с перебоями, а у других учащенный и без перебоев? Почему одни бледнеют, а другие краснеют? Кто прослушивал сердце у ребят, перескочивших сто раз через веревочку? Не в том ли причина кажущейся живучести, неутомимости ребенка, что у него нет опыта расходования энергии до предела? Почему пульс у девочек под влиянием сильного возбуждения более частый, чем у мальчиков; и что это значит, когда у мальчика пульс реагирует "по-девчачьи", а у девочки - "по-мальчишески"?
Все это вопросы не интернатского врача, а интернатского врача-воспитателя.

Воспитатель говорит: "Мой метод, мой взгляд". И он вправе так говорить, даже если имеет слабую теоретическую подготовку и всего несколько лет работал.
Но пусть он докажет, что этот метод или взгляд подсказаны ему опытом работы в таких-то условиях, в такой-то области, на таком-то материале. Пусть обоснует свою позицию - приведет примеры, подкрепит аргументами.
Даю ему право даже на то, что является самым трудным и рискованным: право предрекать, предсказывать, что выйдет из данного ребенка.
Но пусть его никогда не покидает сознание, что он может ошибаться. Пусть ни один из его взглядов не станет ни непререкаемым убеждением, ни убеждением навсегда. Пусть сегодняшний день всегда будет только переходом от суммы вчерашних наблюдений к завтрашней, еще большей.
Каждый вопрос и каждый факт должны рассматриваться независимо от общих воззрений. Факты противоречат друг другу, и только по количеству их там и здесь можно делать предположения об общих законах.
Только при соблюдении всех этих условий работа воспитателя не будет ни монотонной, ни безнадежной. Каждый день принесет что-либо новое, неожиданное, необыкновенное, обогатит еще одним данным.
Необычная или редкая жалоба, ложь, спор, просьба, проступок, проявление непослушания, жульничества или геройства станут для него тощая столь же ценны, как для коллекционера или ученого редкая монета, окаменелость, растение, положение звезд в небе.

И только тогда он полюбит каждого ребенка разумной любовью, заинтересуется его духовной сущностью, потребностями и судьбой. Чем ближе он станет ребенку, тем больше заметит в нем черт достойных внимания. И в исследовании найдет и награду, и стимул к дальнейшему исследованию, к дальнейшим усилиям.





Данная статья принадлежит к категориям:
     О сиротах            Психология детей сирот    Книги о жизни сирот и приёмных семей    



  Контактная информация


Петроматик - автомойка самообслуживания. | мед клиника - комплексное обследование в клинике | Только на велдинг раша! сварочный инвертор сварог arc 145! По выгодной цене!